B-Flower
28-12-2006, 16:10
Июль 2003
Musikexpress
Интервью с The Cure
Автор – Кристоф Линдманн
В течение 25 лет the Cure наслаждались статусом героев. Не только the Strokes и System of a Down превозносили их до небес, свои услуги также предложил Росс Робинсон, продюсер Limp Bizkit. Был ли Смит трезв, когда согласился? Играет ли он на гитаре лучше, чем Хендрикс? И хороший ли он сын?
Приятный вечер на мгновение оказывается под вопросом, когда Роберт Смит, закутанный во что-то непонятное и в тапках на босу ногу, с агрессивным видом выходит из лифта элегантного отеля Conrad в Брюсселе. Уставший, без грима, он садится за столик в углу ресторана рядом со своим старым другом, басистом Саймоном Гэллапом и заказывает рыбу под шубой и «Шардонне». Он опоздал на обед, поздно встал – «окруженный пустыми бутылками», как он позже сообщает с театрально-трагическим видом. Два самых живучих участника the Cure, чья ссора однажды чуть не уничтожила группу, днем раньше приехали на поезде из Лондона в Брюссель, чтобы обсудить выходящий DVD, своеобразный видеодокумент их прошлогоднего концерта. На протяжении двух вечеров, перед 12 камерами в Берлине, the Cure отыграли трилогию, состоящую из трех альбомов – мрачного “Pornography” (беспокойного шедевра 1982, вдохновленного наркотиками, недавно ему пел дифирамбы Серж Танкян из SOAD), “Disintegration” (1989) и “Bloodflowers” (2000). Для Смита этот проект – кульминационная точка карьеры, «последняя глава истории группы на данный момент». К тому же, это лишняя возможность поговорить о прошлом, прежде чем окунуться в (ню-металлическое?) будущее, обсудить источники вдохновения, злоупотребления наркотиками и алкоголем и легендарную драку эры “Pornography”. Пусть читатели проявят милосердие и будут снисходительны – периодически в разговоре появляются абсурдные вопросы и не менее абсурдные ответы, ничто на это не указывало, когда после трех часов интервью пьяный в слякоть Саймон Гэллап, который привязан к Смиту, как Сэм к мастеру Фродо, начал выдавать реально «убойные» комментарии…
Удивило ли вас, что на репетициях “Pornography” звучал так, как будто был написан вчера?
Роберт: Многие альбомы страдают от того, что ассоциируются с определенной эпохой. Это неизбежно. “Pornography” работает, потому что во время записи мы находились в своем собственном мире. Это мог быть 1918 год, а не 82. За два года от “Seventeen Seconds” через “Faith” к “Pornography” мы прошли долгий путь становления и развития. Это единственная истинная трилогия the Cure. Берлинская трилогия – искусственная конструкция (улыбается), но теперь я вижу, что для этого имелись предпосылки.
“Pornography” никогда не был так хорош, как в Берлине.
Роберт: На бутлегах 1982 года мы играем довольно слабо.
Саймон: Глубину песни вроде “Pornography” невозможно понять, будучи подростком. Абсолютная агрессия – это настоящая панк-песня. В Берлине все собрались, сконцентрировались – мы хотели создать впечатление, что нам 19. Не хочу злословить, но Лол (Лоренс Толхерт, барабанщик 1976 – 1982, клавишные до 1988 – прим. автора статьи) временами играл весьма посредственно.
Роберт: Как трио, мы страдали от его некомпетентности. Саймон помогал Лоренсу справляться с его партиями, поэтому студийная запись получилась такой сильной. Люди часто мифологизируют ранних the Cure. Если честно, тогда мы были не так уж хороши. Сегодня мы лучше.
Когда вы репетировали, вас преследовали воспоминания о тех днях? Например, о туре по Новой Зеландии, когда вы сфотографировали себя в зеркале, после того, как первый раз попробовали ЛСД…
Роберт: Ха-ха! На снимке в меня воткнуто около 2000 зубочисток. Я выглядел как дикобраз. На уровне сознания я еще могу идентифицировать себя с тем человеком, но вскоре после этого мы изменились. Между “Seventeen Seconds” и “Pornography” мы пережили интенсивный период «взросления».
В результате чего Саймон ушел из группы после первой драки…
Роберт: Мы дошли до черты, когда больше не могли выносить друг друга. На самом деле, все это было из-за недопонимания…
Саймон: Потому что мы были глупыми детьми!
Роберт: Да, ты обвинял меня, а я обвинял тебя.
Саймон: А я о чем говорю?! Мы были чертовыми детьми. Сегодня мне давно ясно, что Роберт – один из самых важных людей в моей жизни.
Роберт: Мы оба были довольно упрямы, каждый конфликт отражался на нас очень сильно, потому что мы были лучшими друзьями.
Саймон: Это сумасшествие… Понимаете, то, что я буду давать это интервью, не планировалось, но Роберт позвонил мне и спросил, не могу ли я поучаствовать. Я был самым счастливым человеком в мире! Он до сих пор способен влиять на мои чувства.
Роберт: Проблема заключалась в том, что тогда мы все жили в одной комнате, и каждый день принимали наркотики. После двух лет это было…
Саймон: Чудесно!
Роберт: Да, наверно. Каким-то образом это сработало, потому что мы записали три великолепных альбома. И повеселились от души, хотя даже это имеет свою цену.
Три года спустя Саймон вернулся…
Саймон: Ну, кто-то же должен был сделать первый шаг…
Роберт: Это был я! Ха-ха!
Саймон: Да ну! На самом деле это был я.
Роберт: Я пришел в твой паб! Пешком. А он не близко, кстати.
Саймон: Когда такое было?
Роберт: Ладно, только в этом интервью. Но смотри – когда я оглядываюсь назад, то понимаю, что раскол был неизбежен. Кто-то из нас должен был уйти, иначе группа распалась бы. Хотя она все равно перестала существовать. Кроме того, каждый пытался узнать, кто дольше сможет вести себя как полный идиот.
Саймон (с набитым ртом): Это неправда. Я бы никогда…
Роберт: Да, сначала тебе пришлось это понять. Помнишь мою лекцию на твой 21 день рождения (если не ошибаюсь)?
Саймон: В Австралии, когда мне было 19.
Роберт: А помнишь, мы давали там интервью, когда я был под кайфом? Пленка до сих пор в Интернете. Катастрофа. Мы говорим мало, но если открываем рот – это такая чушь.
Каждый год альбом, концерты, наркотики, путешествия по всему свету… в том возрасте вы полностью растворялись в работе?
Саймон: Когда тебе 18, ты живешь одним днем, не думая о последствиях. А потом жадно смотришь в прошлое. Роберт потратил на меня столько времени и сил. Подростком я играл в группах, чтобы нравиться девушкам. С the Cure я начал задумываться об искусстве. Одна из лучших строчек у Роберта “Неважно, если все мы умрем” (“One Hundred Years”). Когда тебе 19, и ты сталкиваешься с чем-то подобным – это шок.
Musikexpress
Интервью с The Cure
Автор – Кристоф Линдманн
В течение 25 лет the Cure наслаждались статусом героев. Не только the Strokes и System of a Down превозносили их до небес, свои услуги также предложил Росс Робинсон, продюсер Limp Bizkit. Был ли Смит трезв, когда согласился? Играет ли он на гитаре лучше, чем Хендрикс? И хороший ли он сын?
Приятный вечер на мгновение оказывается под вопросом, когда Роберт Смит, закутанный во что-то непонятное и в тапках на босу ногу, с агрессивным видом выходит из лифта элегантного отеля Conrad в Брюсселе. Уставший, без грима, он садится за столик в углу ресторана рядом со своим старым другом, басистом Саймоном Гэллапом и заказывает рыбу под шубой и «Шардонне». Он опоздал на обед, поздно встал – «окруженный пустыми бутылками», как он позже сообщает с театрально-трагическим видом. Два самых живучих участника the Cure, чья ссора однажды чуть не уничтожила группу, днем раньше приехали на поезде из Лондона в Брюссель, чтобы обсудить выходящий DVD, своеобразный видеодокумент их прошлогоднего концерта. На протяжении двух вечеров, перед 12 камерами в Берлине, the Cure отыграли трилогию, состоящую из трех альбомов – мрачного “Pornography” (беспокойного шедевра 1982, вдохновленного наркотиками, недавно ему пел дифирамбы Серж Танкян из SOAD), “Disintegration” (1989) и “Bloodflowers” (2000). Для Смита этот проект – кульминационная точка карьеры, «последняя глава истории группы на данный момент». К тому же, это лишняя возможность поговорить о прошлом, прежде чем окунуться в (ню-металлическое?) будущее, обсудить источники вдохновения, злоупотребления наркотиками и алкоголем и легендарную драку эры “Pornography”. Пусть читатели проявят милосердие и будут снисходительны – периодически в разговоре появляются абсурдные вопросы и не менее абсурдные ответы, ничто на это не указывало, когда после трех часов интервью пьяный в слякоть Саймон Гэллап, который привязан к Смиту, как Сэм к мастеру Фродо, начал выдавать реально «убойные» комментарии…
Удивило ли вас, что на репетициях “Pornography” звучал так, как будто был написан вчера?
Роберт: Многие альбомы страдают от того, что ассоциируются с определенной эпохой. Это неизбежно. “Pornography” работает, потому что во время записи мы находились в своем собственном мире. Это мог быть 1918 год, а не 82. За два года от “Seventeen Seconds” через “Faith” к “Pornography” мы прошли долгий путь становления и развития. Это единственная истинная трилогия the Cure. Берлинская трилогия – искусственная конструкция (улыбается), но теперь я вижу, что для этого имелись предпосылки.
“Pornography” никогда не был так хорош, как в Берлине.
Роберт: На бутлегах 1982 года мы играем довольно слабо.
Саймон: Глубину песни вроде “Pornography” невозможно понять, будучи подростком. Абсолютная агрессия – это настоящая панк-песня. В Берлине все собрались, сконцентрировались – мы хотели создать впечатление, что нам 19. Не хочу злословить, но Лол (Лоренс Толхерт, барабанщик 1976 – 1982, клавишные до 1988 – прим. автора статьи) временами играл весьма посредственно.
Роберт: Как трио, мы страдали от его некомпетентности. Саймон помогал Лоренсу справляться с его партиями, поэтому студийная запись получилась такой сильной. Люди часто мифологизируют ранних the Cure. Если честно, тогда мы были не так уж хороши. Сегодня мы лучше.
Когда вы репетировали, вас преследовали воспоминания о тех днях? Например, о туре по Новой Зеландии, когда вы сфотографировали себя в зеркале, после того, как первый раз попробовали ЛСД…
Роберт: Ха-ха! На снимке в меня воткнуто около 2000 зубочисток. Я выглядел как дикобраз. На уровне сознания я еще могу идентифицировать себя с тем человеком, но вскоре после этого мы изменились. Между “Seventeen Seconds” и “Pornography” мы пережили интенсивный период «взросления».
В результате чего Саймон ушел из группы после первой драки…
Роберт: Мы дошли до черты, когда больше не могли выносить друг друга. На самом деле, все это было из-за недопонимания…
Саймон: Потому что мы были глупыми детьми!
Роберт: Да, ты обвинял меня, а я обвинял тебя.
Саймон: А я о чем говорю?! Мы были чертовыми детьми. Сегодня мне давно ясно, что Роберт – один из самых важных людей в моей жизни.
Роберт: Мы оба были довольно упрямы, каждый конфликт отражался на нас очень сильно, потому что мы были лучшими друзьями.
Саймон: Это сумасшествие… Понимаете, то, что я буду давать это интервью, не планировалось, но Роберт позвонил мне и спросил, не могу ли я поучаствовать. Я был самым счастливым человеком в мире! Он до сих пор способен влиять на мои чувства.
Роберт: Проблема заключалась в том, что тогда мы все жили в одной комнате, и каждый день принимали наркотики. После двух лет это было…
Саймон: Чудесно!
Роберт: Да, наверно. Каким-то образом это сработало, потому что мы записали три великолепных альбома. И повеселились от души, хотя даже это имеет свою цену.
Три года спустя Саймон вернулся…
Саймон: Ну, кто-то же должен был сделать первый шаг…
Роберт: Это был я! Ха-ха!
Саймон: Да ну! На самом деле это был я.
Роберт: Я пришел в твой паб! Пешком. А он не близко, кстати.
Саймон: Когда такое было?
Роберт: Ладно, только в этом интервью. Но смотри – когда я оглядываюсь назад, то понимаю, что раскол был неизбежен. Кто-то из нас должен был уйти, иначе группа распалась бы. Хотя она все равно перестала существовать. Кроме того, каждый пытался узнать, кто дольше сможет вести себя как полный идиот.
Саймон (с набитым ртом): Это неправда. Я бы никогда…
Роберт: Да, сначала тебе пришлось это понять. Помнишь мою лекцию на твой 21 день рождения (если не ошибаюсь)?
Саймон: В Австралии, когда мне было 19.
Роберт: А помнишь, мы давали там интервью, когда я был под кайфом? Пленка до сих пор в Интернете. Катастрофа. Мы говорим мало, но если открываем рот – это такая чушь.
Каждый год альбом, концерты, наркотики, путешествия по всему свету… в том возрасте вы полностью растворялись в работе?
Саймон: Когда тебе 18, ты живешь одним днем, не думая о последствиях. А потом жадно смотришь в прошлое. Роберт потратил на меня столько времени и сил. Подростком я играл в группах, чтобы нравиться девушкам. С the Cure я начал задумываться об искусстве. Одна из лучших строчек у Роберта “Неважно, если все мы умрем” (“One Hundred Years”). Когда тебе 19, и ты сталкиваешься с чем-то подобным – это шок.